Упоенное безопасностью возможности стать из кривого прямым зеркало (другое дело, что прямота тут тоже индивидуальна, как отпечатки пальцев) неутомимо отражает то, чего перед ним уже нет.

А что есть?

Никто не знает.

Станем мы буржуазным государством - значит, не избежать нашей литературе перепевать зады европейской литературы xix века, времени капитализма без человеческого лица - всяких там "Гобсеков", Домби с сыновьями, у которых, правда, руки так и тянутся к АКМам. Ну, Брет Гарт, ладно. "Счастье Ревущего стана". Вот радость-то!

Стартует ли у нас долгий и тягостный процесс замены тоталитаризма авторитаризмом - так латиноамериканцы уж сколько лет этим занимаются, и дай еще бог Астафьеву или Бондареву дописаться до чего-нибудь хотя бы равноценного "Осени патриарха".

Что еще?

Ну, возможен, конечно, облом. Соскучившись по питательным тяжелым элементам и успокоительной чечетке дозиметрической аппаратуры, за которой не слыхать ни слов человеческих, ни стука собственных сердец, застенчиво потянемся обратно в эпицентр. Тогда литературы вообще не будет. Но об этом говорить не хочется пока - не потому, что очень страшно (хотя очень страшно), но потому, что говорить тут просто не о чем. На нет - и суда нет.

Реальным, хотя и куцым, отражением занимается лишь литература быстрого реагирования - более или менее художественная публицистика, фельетоны, памфлеты... Утром в газете - вечером в куплете.

Но это же не может продолжаться вечно.

Потому что героями такой литературы являются не люди, а ситуации. Трактуется в ней о сиюминутном, а не о вечном, преломленном в сиюминутности, зафиксированном стоп-кадром сей минуты. Есть разница.

Кажется парадоксальным, что частенько наивный поиск сущности семидесятилетнего (секунда на часах человечества!) исторического спазма и духовности затронутых им малых сил временами поднимался до уровня великой литературы.