Во сне со Зверевым случалось всякое. И в пропасть падал, и «Хорнеты» сбивал, и в море купался, и шашлыки ел. Но и невесомость падения, и холод морской воды, и жар горящего самолета, и вкус шашлыков всегда были слегка «картонными», ненастоящими. Огонь не обжигал, холод не выстуживал. Пища осязалась, но не имела вкуса. А тут… Он — ощущал! Он чувствовал вкус еды, вкус незнакомый, вкус, который невозможно придумать, а уж — тем более — вообразить во сне, увидев глазами. Эта была такая же настоящая еда, как та, что он ел в столовой. И вдобавок — она утоляла голод и жажду. Во сне же, как известно, сколько ни ешь, а если голоден — голодным и останешься.

— Ты кушай, кушай, — напомнила женщина.

— Спасибо… — Он откусил край бутерброда с рыбой, принялся медленно жевать, теперь уже вполне сознательно прислушиваясь к ощущениям. Это была рыба, по вкусу похожая на форель, но только белая. В меру жирная, в меру сочная, почти несоленая. Настоящая…

— Господи, как оголодал, кровинушка, — погладила его по голове боярыня. — Прямо с хлебом балык кушает!

— Матушка Ольга Юрьевна, — заглянула в дверь пухлая женщина в повойнике и белом платье с коротким рукавом. — В погребе, никак, крынки с гусями тушеными потрескались.

— Да ты что? — охнула боярыня и быстрым шагом устремилась к ней. В дверях она оглянулась, кивнула: — Кушай, Андрюша, кушай. Вечерять не скоро будем, — и вышла из комнаты.

Оставшись без присмотра, Зверев расслабился, хорошенько приложился к ковшу со сбитнем, съел копченую рыбу, закусил парой пирожков. В животе появилась приятная, неправдоподобная для сна тяжесть. Наелся.

Он встал, подошел к окну, но и здесь выглянуть на двор не смог — вместо стекол в раме стояла сеточка из ромбовидных пластин слюды.

Юноша пожал плечами, вышел из трапезной, пересек по длинному половику горницу, приоткрыл одну дверь — за ней оказалась большая комната с кирпичной печью.