Свет был слаб — при взгляде на колдовской валун глаза не испытывали никакого неудобства, — но благодаря ему в пещере царила не полная мгла, а слабый полумрак, в котором различались и ступени лестницы, и длинный стол внизу, возле которого стояли две грубо сбитые скамьи. Чуть дальше тянулись многочисленные ниши с туесками, кувшинами, баклажками, торбами, кожаными мешочками. Обложенный валунами очаг с рогатками для вертела располагался между двумя высокими кучами хвороста и сухих осенних листьев, и в нем еще тлели бурыми огоньками недогоревшие угли.

В конце лестницы гостью ветретили два деревянных идола высотой по пояс, их рты были испачканы чем-то темным. Женщина охнула, испуганно перекрестилась — и в тот же миг груда листьев зашевелилась, из нее появилась голова с вытянутым лицом и редкими седыми волосами на макушке.

— Что же ты непокойна так, боярыня? — прошептали бесцветные губы. — Коли пришла к богам исконным, отчего пришлых демонов знаками своими привечаешь?

— Я… — Женщина попятилась, уперлась спиной в стену. — Я… я пришла за помощью, колдун… За исцелением…

— Вот вы каковы, неблагодарные смертные, — вздохнул хозяин пещеры. — Коли жертвы приносить — в святилища с золотыми куполами ступаете, а как занедужили — враз к кровным богам бежите? Отчего же так, боярыня? Пришлым богам бы и кланялись… Отвернись.

Гостья послушно отвернулась к стене, вскинула ко лбу руку, но спохватилась, опустила. Жалобно пролепетала в сухую глину:

— Я молилась, колдун. И жертвовала, и молилась истово, и постилась, и милостыню раздавала. Ничто не помогает…

— Колдун… — за самой спиной услышала она и испуганно развернулась.

Хозяин пещеры оказался стариком невысоким — едва доставал ей до подбородка, — безусым и безбородым, с белым морщинистым лицом. На плечах его лежал серый суконный балахон, подвязанный кожаным ремешком с двумя ножами и вышитым кисетом, над ремешком не очень сильно, но заметно выпирало брюшко.