Не отводя от Инсил глаз, он затворил за собой дверь. Инсил же, словно жениха в комнате не было вовсе, принялась расставлять в вазе цветы, наливать воду из кувшина, раздвигая стебли длинными пальцами.

Лутерин вздохнул.

— Моя бедная мать тоже все время болеет. Почти каждый день она уходит в паук общаться со своими умершими предками.

Инсил внимательно взглянула на него.

— А ты сам — я имею в виду, пока ты лежал в постели — не приобрел привычку погружаться в паук?

— Нет. Ты ко мне несправедлива. Отец запретил мне... а кроме того, дело не только в этом...

Инсил сжала пальцами виски.

— Паук — удел простолюдинов. Вхождение в транс и погружение в этот ужасный нижний мир, где гниют тела, где отвратительные трупы все еще проявляют признаки жизни... о, как отвратительно! Ты действительно уверен, что никогда этого не делал?

— Никогда. Мне кажется, что болезнь моей матери происходит от паука.

— Так вот, да будет тебе известно, я занимаюсь этим каждый день. Я целую губы моей покойной бабушки и чувствую привкус тления...

Инсил не выдержала и рассмеялась.

— У тебя глупый вид. Я же просто шучу. Мне ненавистна сама мысль об этих подземных существах, и я рада, что ты к ним не приближаешься.

Она снова повернулась к цветам.

— Эти снежные цветы — знак умирания мира, тебе не кажется? Остались только белые цветы, которые дожидаются прихода снега. В книгах написано, что когда-то в Харнабхаре цвели яркие пестрые цветы.

Инсил раздраженно отодвинула вазу. Внизу, у основания лепестков, еще сохранился призрачный цвет золота, у самой завязи переходящий в несколько миллиметровых пятнышек ярко-красного, словно символ уходящего солнца.

Он сделал несколько неловких шагов к ней, простучав каблуками по плиткам пола.