А вот изо дня в день внушать неграмотным, очумевшим от запретного плода малолеткам, что правильно писать "лесби", а не "лезби" и никак не "лисби", и тем более не "лизби" - это она умела. Кроме того, Машка отличалась хорошим слогом, это Ленчика и зацепило. Мы виделись с ней мельком, пару раз, не больше, в клубешнике, под коктейль со старой Ленчиковой фишкой: "Выжмите сок из двух бутылок виски..." Всю ночь Машка просидела в уголке, глядя на нас безумными округлившимися глазами. Она была совсем никакая, Машка, коротко стриженая, как Динка, светловолосая, как я, да какое нам было до нее дело?.. Она была никем, а мы были всем... Это потом Ленчик сказал, что она отвечает фанатам вместо нас: коротенькие, в две строчки, послания: "Спасибо, спасибо, спасибо-имярек". И даже получает пятьсот баксов в месяц за такую непыльную работенку.

Должно быть, у нее неплохо получалось, пока "Таис" снимал пенки со славы. Но потом, когда колени у него подогнулись, Машка скрылась в неизвестном направлении...

И девочки-фанатки, хреновы "bobby soxers", им больше и в голову не приходило пилить вены тупой бритвой "Спутник". И пачками жрать амобарбитал, бутабарбитал, пентобарбитал и таблетки от кашля с кодеином...

...После "простого" шло "сложное", но на сложное у меня не хватало клепки, как выражался Ленчик. Сложным был и сам Ангел (когда-то простой); вернее, Ангел стал сложным с некоторых пор. С одной ночи, с огрызка ночи, когда он спустился ко мне в библиотеку.

Бестиария он не увидел, я успела запихнуть его под кушетку и прикрыться русско-испанским разговорником, который всегда держала поблизости: для отвода глаз.

Но глаза я не отвела, а просто закрыла - когда дверь в библиотеку тихонько скрипнула; я закрыла их и притворилась спящей. По-настоящему притворилась, даже щелок не оставила.

Долгое время в библиотеке царила тишина, нарушаемая лишь его дыханием, вкрадчивым дыханием, больше похожим на шаги кошки. Это вкрадчивое дыхание и сбило меня с толку и заставило затаить свое собственное. Никогда раньше Ангел не спускался в библиотеку, во всяком случае - ночью, ночь безраздельно принадлежала Динке. Только Динке и больше никому. И их "джиззу", так по-новоорлеански именовал трах Пабло-Иманол.