Еще не испорчено - до тех пор, пока не ляпнешь или не так сделаешь что-нибудь, и тогда идиллия летит к чертовой матери, и по тебе немедленно бьет кумулятивный снаряд женского гнева, и никакой брони не бывает достаточно, чтобы защитить твое сердце от обиды... Но самое скверное бывает тогда, когда ты подходишь к двери, заранее провинившись перед своими "женщинами" и зная, что виноват, хоть и не так уж тяжко, как это им видится. И тогда приходится долго топтаться на лестничной площадке, ожидая, пока жена удосужится подойти к двери, и небрежно сброшенная цепочка лязгает злобно, как взводимый курок старинного дуэльного пистолета, и, не успеешь ты перешагнуть порог, как Ольга мрачно роняет нечто вроде: "Ноги вытирать надо за порогом, а не тащить грязь в дом!" - и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, величественно, как какая-нибудь боярыня Морозова, уплывает - не в кухню, нет, а в комнату, чтобы продолжить там обреченное на скорое забвение вязание под аккомпанемент бесконечной "Санты Барбары". Самое скверное заключалось в том, что в таких случаях Капка неизменно вставала на сторону матери, словно заражаясь от нее ледяной надменностью, и тогда бесполезно было пытаться подкупить ее батончиком "Баунти" или даже упаковкой ее любимых "Раффаэлло" - дочь отворачивалась, поджимала губки и, подражая Ольге, упрекала: "Ты еще позже не мог заявиться?"... Сегодня видимой вины за Ставровым не числилось (пришел домой вовремя, "ни в одном глазу", днем звонил домой без задержки и даже батон на сей раз не забыл купить в киоске у метро), но настроение у Ольги все равно оказалось отвратительным. Хотя она и поцеловала Ставрова, но сегодня этот ритуал был отнюдь не проявлением любви, а, скорее, тестом на наличие запаха спиртного изо рта мужа... - Ты что, Оль? - спросил, на всякий случай тщательно вытирая ноги о коврик, Ставров. - Ничего, - сказала она через плечо с холодным удивлением, направляясь на кухню.