Этот гэбун был ихней элитной породы - вежливое обращение, чистая речь, длинные тонкие пальцы, правильно вырезанные ноздри. Глаза, правда, выдавали.

- Насколько нам известно, вы начали вплотную заниматься русской литературой классического периода четыре года назад. Есть основания полагать, что интерес возник раньше. Возможно, во время войны. При обыске в сорок четвертом у вас нашли сочинения Достоевского и других русских писателей прошлого века...

- Ну почему же прошлого. - Шпулин выудил из портсигара твердую белую палочку. Протянул Лизолькину. Тот не глядя взял, посмотрев на Виталия Игнатьевича с невольным уважением.

- Скажите честно, у вас там сколько сортов?

- С дюжину наберется, - скромно сказал Шпулин (на самом деле сортов было пятнадцать). - Люди же курят разное...

- Ага. А вы ведь отлично помните, кто что курит, у кого когда день рождения и кем приходится двоюродная курица бабушкиного племянника тещиной внучатой козе... - В гэбунском голосе угадывалась зависть. - И оперативную информацию очень хорошо обрабатываете. Знаете, вас даже отпускать не хотели. Если бы не ваше филологическое образование... В общем, так, - он сделал рассчитанную паузу, - вот ваш новый пропуск. - Он протянул Виталию Игнатьевичу через стол простенький картонный квадратик. - Завтра с утра зайдете к себе, заберете вещи. К десяти тридцати - у меня. Дам вводные.

* * *

С полковником Шпулин, что называется, сработался. Лизолькин оказался, как и ожидалось, обычным умным подонком без особых закидонов. Впрочем, нет, таковые были, но относительно безобидные. Во-первых, полковник владел странноватым умением наподобие чревовещания: он мог говорить практически не шевеля губами. В такие моменты казалось, что Лизолькин разговаривает носом, а то и затылком. Этим своим искусством полковник пользовался, впрочем, редко - в основном чтобы нагнать страха. На Виталия Игнатьевича такие штуки не действовали.