Стало еще холоднее, пламя факела заколебалось, зашипело, и на Дмитрия упало несколько холодных капель. Он понял, что находится прямо под рекой, и из этого вытекало, что половину пути он уже одолел. Было тревожно: чем больше он приближался к выходу, тем больший страх и смятение его охватывали. Насколько он помнил, вход этот заканчивался на территории бывшего монастыря, помещения которого после победы революции приспособили для нужд рыбокоптильного цеха. И что удивительно - вроде и Дон был рядом, и в самой Медведице рыбы хватало, а коптили в цехе морскую скумбрию, минтая, который в детстве никто и за рыбу-то не считал. В сравнении с речной рыбой скумбрия и минтай были как, скажем, карамель против шоколадной конфеты. Впрочем, чего греха таить, в детстве Стариков и его товарищи частенько пользовались подземным ходом, чтобы спереть из коптильного цеха десяток-другой копченых скумбрий и съесть их на берегу Медведицы, закусывая ворованными же арбузами. Славное было время!

По расчетам выходило, что он уже приближался к городу. Стариков прикинул, сколько ему осталось идти. Выходило не так уж и много, и он порадовался, что путь особой сложности не представил. И рано он обрадовался. Тут его и прижало.

Боль ударила в шею, медленно поползла вниз, заставляя неметь и без того уже ставшие холодными пальцы рук. Он остановился и едва не выронил факел из рук. Сначала он даже не понял, что причина боли кроется вне тела, просто подумалось, что некстати прихватило сердце. Он по инерции Сделал несколько шагов вперед, и тут его отпустило.

Стариков присел на корточки, переводя дух. Факел догорел, и он оказался в шуршащей темноте. Где-то неподалеку пискнула крыса, к ее писку добавились другие не менее настойчивые попискивания, и Стариков понял, что надо идти дальше. Он с трудом встал. Тело, еще несколько минут бывшее сильным и уверенным, вдруг стало непослушным. Стариков заставил себя достать зажигалку, непослушными пальцами зажег ее, и маленький желтый огонек отодвинул душную тьму, подступившую со всех сторон.