Сильвия кивнула.

- Поняла. У нас дома его звали как-то иначе. Не помню как. Это было давно.

- Но ты-то его помнишь?

- Да.

- Тогда называй его Злым Роком, - сказал Орилли и, подкидывая мячик, пошел прочь. - Злой Рок, - чуть слышный, затихал вдалеке его голос. - Злой Рок...

Смотреть на Эстеллу было трудно: она стояла у окна, а в окно било яростное солнце, от которого у Сильвии ломило глаза, и стекло дребезжало, так что ломило виски. К тому же Эстелла сердито ей выговаривала. Голос ее, и всегда гнусавый, сейчас звучал так, будто в горле у нее был склад ржавых лезвий.

- Ты только посмотри на себя, - говорила Эстелла. Или, может, она это не сейчас говорила, а давным-давно? Ну, пусть ее. - Ума не приложу, что с тобой сделалось. Да ведь в тебе и ста фунтов нет, кожа да кости, а волосы на что похожи!.. Лохматая, как пудель.

Сильвия провела рукой по лбу.

- Который час, Эстелла?

- Четыре, - ответила та, замолчав ровно на секунду, только чтобы посмотреть на часы. - А где же твои часы?

- Продала, - сказала Сильвия. Она слишком устала, чтобы лгать. Не все ли равно? Она столько всего продала, даже свою бобровую шубку и вечернюю сумочку золотого плетения.

Эстелла покачала головой.

- Я теряюсь, милочка, просто теряюсь. И ведь эти часы мама подарила тебе в честь окончания школы. Стыдно, - сказала она и жалостно поцокала языком, точно старая дева, - стыд и срам. Не понимаю, почему ты от нас переехала. Конечно, это твое дело, но как ты могла променять нашу квартирку на эту... эту...

- Дыру, - подсказала Сильвия, с умыслом подобрав слово погрубее. Она жила в меблированных комнатах на одной из Восточных Шестидесятых улиц, между Второй и Третьей авеню. В ее каморке только и хватало места для тахты да потрескавшейся старой шифоньерки с мутным зеркалом, точь-в-точь глаз с бельмом; единственное окно выходило на огромный пустырь (под вечер оттуда доносились грубые крики мальчишек), а в отдалении, на горизонте, точно восклицательный знак, вздымалась черная фабричная труба.