Следом из дверей вышел грузный бородатый простоволосый мужик с густой черной бородой, в толстой душегрейке, с расстегнутой на груди темно-коричневой косовороткой, расстегнутой на груди. На шее поблескивало широкое, в три пальца, украшенное алыми яхонтами колье. Коричневые шаровары из тонкой шерсти опускались до мягких войлочных туфель, подшитых кожей.

За мужиком выбралась женщина с ковшом в руках. Такая же дородная, одета она была куда сложнее: на волосах лежал тонкий батистовый, но шитый жемчугом платок, из-под которого выглядывала красная шелковая сетка, все это прикрывала парчовая шапка с меховой обивкой. Широкое пурпурное платье, опашню, украшали длинные, до земли рукава. Расстегнутое впереди, платье позволяло увидеть еще пару слоев шелковой ткани и атласа, причем на каждой из одежд поблескивали какие-то дорогие самоцветы и жемчуга. С ушей свисали золотые серьги, с шеи – несколько нитей разных бус и ожерелий. Оставалось загадкой, как несчастной бабе удается устоять на ногах под этакой грудой сокровищ.

– Стефан Первушин я, – широко перекрестившись, поклонился монаху мужик. – Милостью государя целовальник, смотритель за здешним ямом. Не желаете сбитеню горячего с дороги?

– Отчего же не выпить, – путник откинул капюшон и тряхнул коротко стриженными волосами. – С удовольствием.

Хозяйка вздрогнула от неожиданности, увидев гладко выбритое, а потому показавшееся очень молодым лицо, потом спохватилась, протянула корец. Монах жадно осушил посудину, дохнул особенно густым после горячего напитка паром.

– Спасибо, вкусная вещь, – вернул он корец женщине. – А скажи, хозяин, отчего у тебя угол у дома покосился? Почему не поправишь?

– Дык, – пожал плечами Первушин, – Как пожар будет, так потом ровно и отстрою. Чего лишний раз дом ворошить?

– Давно, что ли, пожара не случалось?

– Уж годков тридцать Бог милует, – торопливо перекрестился хозяин. – Долго ужо.