– Должок у него. Мальцом он был, когда батюшка покойный Всеволод Юрьевич своего сынка Ярослава на Рязань усадил. Да только недолго он в ней княжил. Гражане выгнали. А он такого не забывает и не прощает. Никогда.

– Так ведь Рязань в отместку за это тогда и спалили. Почто еще раз жечь? – снова не понял княжич.

– Молод ты еще, – с жалостью посмотрела на него Ростислава. – Ее ведь не он сжег, а отец. Ярославу же за позор непременно самому отомстить захочется.

– Так оно когда было? Он уж все забыл, наверное, – продолжал недоумевать Ингварь.

– Он не забыл. Ты уж поверь мне – он помнит. И… зря ты Константина не послушался. Сдается мне, он бы все, что пообещал, выполнил, – неожиданно сменила она тему.

– Ты же о нем только с моих слов и знаешь, – усомнился княжич. – А говоришь так, будто с детства с ним вместе росла.

– Ну, не только с твоих слов, – загадочно протянула Ростислава. – Довелось и мне его как-то разок повидать. Трудно, конечно, с одной встречи о человеке судить. Только, по-моему, ему-то как раз верить можно. – Она повернулась к Ингварю, и тот поразился цвету ее глаз.

Княжич еще до того про себя не раз дивился, как он может меняться. Особенно разительно такие перемены происходили, когда Ростислава гневалась на кого-то или… в присутствии князя Ярослава. Тогда они у нее прямо-таки чернели. В обычное же время могли быть синими, могли васильковыми, могли фиалковыми, но такого цвета Ингварь еще ни разу не замечал. Вроде бы обычный, но весь какой-то мягкий, нежность излучающий. А в самой глубине, на донышке, еще и искорки неясными точечками вспыхивали то и дело.

Почти неприметными они были, будто от ночного костра, и точно так же ввысь безостановочно уносились.

– А у тебя в глазах искорки, – неожиданно произнес он вслух.

Ох, лучше бы не говорил. Дернула же нелегкая. Вмиг зрачки потемнели, искорки пропали, и даже лицо ее как-то вдруг тоже изменилось, чужим и суровым стало.

– Уходи, – строго сказала княгиня. – Сейчас же уходи.