Но даже если бы кто видел приплывшего на маленькой лодке, - затаившийся наблюдатель вряд ли сумел бы сказать про него нечто осмысленное. Только то, что чужак был определенно опытен в море и куда как вынослив. И еще: он был воином. Об этом внятно говорил длинный меч, лежавший на лодочной банке как раз под рукой у гребца. Человек был в затрепанной и не слишком чистой одежде из кожи и простого некрашеного полотна - ни дать ни взять обычный небогатый рыбак либо вовсе чей-то слуга. Вот только слуги и рыбаки не носят с собой такого оружия; им хватает луков, копий да еще ножей в поясных ножнах. Мечи им ни к чему. Когда островки стали мельчать и редеть и впереди замаячил открытый берег и город на нем - человек отвернул в сторону, уходя мелководными проливами, и наконец причалил свое суденышко к заросшему кустарником клочку суши неподалеку от матерого берега. Прочавкал босыми ногами, пересекая полосу жижи на границе земли и воды, и плавным усилием вытащил лодочку на траву. Потом сорвал несколько зеленых веток и умело замел ими след, оставленный острым килем в грязи. Спустя некоторое время человек сидел под деревом на берегу и неторопливо жевал кусок хлеба с сыром, глядя через залив. Он хорошо видел, как подходили к причалам Роскильде два корабля Хрольва Пять Ножей и два пришлых, как скромно отвалил в сторону пятый. Видел, как выехали на пристань знатные всадники, прибывшие из крепости, как с кораблей сошли по мосткам достойные послы. Вот они поклонились хозяину и конунгу Селунда, а потом вместе с его людьми двинулись в крепость. Чужак следил за этой встречей с неослабным вниманием. Казалось бы, творившееся на причале никоим образом не могло касаться одинокого странника, однако что-то там, за полосой серой воды, было далеко не безразлично ему. Человек смотрел молча, и лишь этот пристальный взгляд выдавал его, а больше на лице ничего не отражалось. И, если на то пошло, его лицо вообще мало что способно было отражать. На правой его половине - худой и дочерна продубленной морским ветром - мерцал темной синевой единственный глаз, зоркий, глубоко посаженный и, кажется, не утративший способности порою искриться насмешкой.