Только царапали по днищу кусты и коряги, да голая мачта раскачивалась и скрипела оснасткой. Словно жалуясь на что-то собратьям, еще не лишенным корней... Страх Тойветту смешался в конце концов с любопытством, притом что он знал подобное любопытство нередко бывает погибельным. Он пошевелил веслом и тихо укрылся за стволами деревьев, а потом накинул веревку и прямо из лодочки перебрался на ветви большой сосны, росшей рядом с протокой. С ловкостью куницы скользнул вверх, прополз по толстому суку... И замер, примостившись таким образом, чтобы корабль прошел прямо под ним. Он был уверен, что ни лодочку, ни его самого оттуда не заметят. И корабль, несомый течением, действительно появился и прошел прямо под ним, но Тойветту в ужасе пожалел о своем безрассудстве еще до того, как узрел его хищный темный нос, явившийся над зарослями ольхи. Ибо впереди корабля наплывала волна несильного, но отчетливого запаха. Ижорский охотник ощутил его и прирос к суку, на котором лежал. Запах говорил о неприбранных мертвецах, о жестокой насильственной смерти... На луну стало постепенно наползать облако, но света еще хватало, и Тойветту увидел все. На палубе в самом деле покоились неподвижные человеческие тела. Люди погибли не здесь: кто-то уже мертвыми приволок их сюда и побросал, словно мешки, между скамьями гребцов. Так они и лежали, лишенные последнего достоинства, в черной крови, запекшейся на одеждах. Одни- нелепо раскинувшиеся, другие, наоборот, смятые, сваленные в общую кучу, начавшие, казалось, срастаться... И только один, склонившийся на самом носу, еще сохранял какое-то сходство с живым. Он выглядел так, словно приполз туда сам. Совершил некое последнее усилие - и поник на палубные доски, чтобы уже не подняться... У Тойветту закружилась голова, он зажмурился - плотно, до зеленых кругов перед глазами - и припал лицом к шершавой коре, чувствуя, как утрачивают цепкость ставшие бескостными пальцы. Сейчас его обмякшее тело сползет с ветки вниз, он упадет на корабль и поплывет дальше вместе с мертвецами, такой же мертвый, как и они.