Звон гонга над площадью погасил все остальные звуки, как магниевая вспышка гасит свет. Насторожилась тысячеголовая масса. И к Амауте пошел жрец, и гнусавя, стал тыкать в лицо что-то священное. Амаута глядел на него с сомнением, соображал, каяться все-таки или не каяться?

- Не так бойко, святой отец, - решительно сказал он, - а то ты мне зубы повредишь этим предметом. Отойди, не засти. Покаяться хочу перед народом в страшных грехах. "Такая трибуна, - подумал он. - Такая широкая и представительная аудитория. Грех совершу, если не воспользуюсь. Большой грех".

- Народ! - обратился он к толпе. "Какой голос", - уважительно подумали лейтенант и Святейший одновременно.

- Народ! Я нес тебе большую правду, да не донес. Отобрали они, - Амаута обвел глазами первый ряд почетных гостей, - ее у меня, спрятали. Казните меня теперь!

- Он хотел наслать на народ холеру! - закричал жрец. - С помощью колдовства. Вот его колдовские знаки!

Амаута почувствовал, что ничего уже никому не сможет объяснить. Он замолчал и смотрел теперь на народ спокойно.

Жрец тоже замолчал. Собрался с мыслями.

- Отдаю твою душу дьяволу, нераскаянный грешник, - вспомнил он формулу. - Люди, кто совершит святое дело: избавят мир от нечестивца? Бог радуется, глядя на верных своих слуг с небес!

Первым из толпы, расталкивая непроворных, вышел здоровенный мужчина, бледный, но по внешнему виду здоровья отменного: "Слуга божий, штатный провокатор", - не удержался Амаута. Тихо так не удержался, почти не шевеля губами, но лейтенант его услышал.

- Благословляю! - обнадежил решительного жрец.

"Скорее бы кончилась волынка, - подумал по этому поводу здоровенный. А то затянут, как всегда".

"Развелось умников, шагу ступить нельзя. Жечь! Жечь!" - высоким и худым был второй. Вышел, дрогнув тонкими губами, посмотрел на жреца.

- Благословляю!

Все молчали. Только потрескивал костерок, да вздыхала толпа, даже не вздыхала, а так, переводила дыхание, когда выходил очередной доброволец да жрец произносил свое.