Шенк даже не поздоровался. Он, правда, что-то произнес себе под нос, но это более походило на рычание свирепого пса, нежели на дружеское приветствие. Хотя к Элизабет он всегда был настроен более тепло и дружелюбно, нежели к прочей журналистской братии.

Колхауэр собиралась прихватить с собой ноутбук и фотоаппарат «Найкон», – она могла бы высвистать из редакции дежурного фотографа, но его сюда просто не пропустят, – однако Шенк, выразительно постучав себя пальцем по лбу, отобрал у нее сумку, в которой все это помещалось, и зашвырнул ее обратно в салон «лендкрузера», после чего жестом пригласил журналистку пересесть в его служебную машину.

Когда они миновали полицейское заграждение, Элизабет принялась интенсивно крутить головой по сторонам. Ничего необычного на первый взгляд внутри оцепленного копами квартала не происходило. И только у одного из коттеджей, мимо которого они медленно проехали, она заметила небольшую группку гражданских лиц, которые под присмотром сотрудников полиции грузились в предназначенный для эвакуации местных жителей транспорт.

Шенк был старше ее лет на пять. Вообще-то он хорошо владел собой, но сейчас был сильно разгневан чем-то. Он здорово смахивал на большую черную ворону. Вот только вместо «кар-р, кар-р…» из его рта непрерывным потоком лились отборнейшие ругательства, на которые давно уже привычная к подобной лексике журналистка реагировала примерно так же, как на шум океанского прибоя.

Сотрудник ДЕА, на которого, помимо его собственных должностных обязанностей, начальство возложило еще ответственность за контакты с представителями СМИ, гневался отнюдь не из-за этой напористой особы. Вернее, не только из-за нее одной. К такому выводу пришла Колхауэр после того, как Шенк, припарковав машину рядом с крытым фургоном, процедил сквозь зубы: