Глаза мужика перекочевали на стену камеры; он, казалось, сосредотачивался, словно я был раздражителем, чье присутствие он силился превозмочь. «Иди, куда хочешь», сказал он. «В конце концов ты найдешь что тебе подойдет.»

«Сволочь!», забренчал я наручниками о решетку. «Ты, сука, о чем толкуешь? Я тебе не какая-то вонючая рыба!»

Его лицо напряглось, но он продолжал смотреть на стену. Внутри камера была выкрашена желтовато-кремовой краской, стены пачкали пятна выцветания и места, где краска отшелушилась, в целом все слегка напоминало ряд деревьев, растущих из бледного грунта. Через несколько секунд он, казалось, весь ушел в созерцание картины. Некоторые из людей в других камерах на нижнем ярусе повернулись в нашу сторону, однако никто не подошел к своим дверям, и я не ощущал общей враждебности. Я привык к тюрьмам, наполненным людьми, жаждущими зрелища, чтобы рассеять рутину, любого рода действия, чтобы скрасить монотонность, и ненормальное молчание и пассивность этих мужиков одновременно пугала меня и вводила в ярость. Я кружком прошелся по коридору, обводя жителей камер пристальным взглядом, ненавидя их мягкие, безразличные лица и произнес голосом достаточно громким, чтобы услышали все: «Кто вы здесь, кучка гомосеков? Куда мне, черт побери, надо идти?»

Некоторые возобновили свои тихие занятия, в то время как другие продолжали наблюдать, но никто мне не ответил, и единодушное отсутствие их реакции, странная плотность атмосферы их молчания действовали мне на нервы, играли на них. Я подумал, что попал, наверное, не в тюрьму, а в сумасшедший дом, заброшенный хранителями. Мне хотелось проклинать их дальше, но я чувствовал, словно швыряю камни в церковный шпиль, такими равнодушными и неуязвимыми они казались. Словно старушки, утонувшие в своем вязании или записных книжках, хотя ни одни мужик с виду не казался хоть сколько нибудь старше меня.