Она села рядом, и пока наливала вино, я смотрел на ее груди, стянутые серым корсажем, на мягкую ясность ее рук, на точную артикуляцию мускулов в уголках ее рта. Вино, хотя и горьковатое, сняло с меня напряжение, но мое ощущение ее разгоряченного присутствия так близко под рукой разожгло противоречивые чувства, и я не был в состоянии расслабиться полностью. Я говорил себе, что не хочу близости, однако это была откровенная неправда. Я обходился без женщин в течении трех лет, но даже если бы я все это время был окружен женщинами, Бьянка все равно произвела бы мощное впечатление. Чем больше мы разговаривали, тем больше она приоткрывалась, но не в подробностях своего прошлого, а в деталях своего присутствия: ее тихий смех, похоже, симптом воспитанной сдержанности; серьезность, с которой она относилась ко всему, что я сказал; безмятежная грация ее движений. Было нечто аристократическое в ее личном стиле поведения, привычная, почти ритуальная осторожность. Только узнав, что я тот самый, что рисует фреску в новом крыле, она продемонстрировала небольшое восхищение, но даже ее восхищение было окрашено сдержанностью. Она склонилась ко мне, сжав руки на коленях, ее улыбка стала шире, как словно мои достижения, какие они ни есть, заставляли ее гордиться.

«Я хотела бы заниматься чем-то творческим», сказала она завистливо в одном месте разговора. «Но не думаю, что во мне это есть.»

«Творчество — это что-то вроде цвета кожи. У каждого немного есть.»

Она печально скривила рот. «Но не у меня.»

«Я научу вас рисовать, если хотите. В следующий раз я принесу альбом для этюдов и карандаши.»

Она провела указательным пальцем но ножке бокала. «Было бы хорошо… если вы вернетесь.»

«Вернусь», сказал я ей.

«Не знаю», сдержанно сказала она, потом выпрямилась, ровно сидя на краешке дивана. «Я вижу, вы не думаете, что отношения между нами могут быть естественными.»