Колдун понял, что козни его разгадали, потупил глаза.

– Что за семена? – спросил он.

– Эти, – знахарь показал на дальнюю большую кучку, – от страха. Эти, – показал на ближнюю большую, – от тоски-печали. А эти, – накрыл ладонью маленькую, – ума-разума прибавляют.

– А чего третьих так мало?

– Люди считают, что от ума-разума и прибавляются страх и тоска-печаль. Дураком веселее жить.

– Веселиться они умеют, – согласился колдун. – Староста уже неделю гуляет, всю деревню поит: сына женил. На той, на нищенке, – и с упреком посмотрел на знахаря.

– Поговаривал он, что если выздоровеет, совсем другим человеком стану. Но чего только со страху не наобещаешь?! Кто же думал, что он сдержит слово!

– А на счет сына не сдержал слово.

– Хоть маленько, да согрешил – тебе зачтется.

– Не зачтется. Там, – показал гость пальцем в пол, – по-своему оценивают поступки наши. Черт меня всю ночь мучил, обещал, что если до восхода новой луны не загублю какую-нибудь душу, то он загубит мое тело. И будет терзать до тех пор, пока не передам кому-нибудь дело свое или пока не перенесут меня через огонь очищающий. А кому передашь, кто с чертями захочет связываться?! – Он посмотрел на хозяина. – Может, тебе?

– Мне хватает своего.

– Не хочешь – не надо. Да и не собираюсь я отдавать. Такой грех сегодня на душу возьму, что на всю жизнь чертям отработаю.

Колдун достал из-за пазухи узелок, развязал его, положил, на стол, показывая зернышки, маленькие, круглые и черные, похожие на маковые. От зернышек исходило синевато-зеленое свечение.

– Лукавый дал. Говорит, от них мор будет пострашнее, чем от чумы. Высыплю в колодец. Через месяц все перемрут в деревне, потом зараза по другим деревням пойдет, по всему свету. Столько народу загублю, что черт до конца дней моих ко мне не заявится.