Кончив обличительный монолог, Билл беспечно взялся за поперечную медную полосу – видимо, ту самую запретную печать. Сильно дернул ее на себя.

Та отделилась от двери с такой легкостью, что мой приятель шлепнулся на пол – как лягушка. Из-под него поднялось облако пыли. Рабочие сзади весело (им еще вчера было объявлено о выдаче премии) зашумели. Английский язык они понимали в объеме двухтрех десятков слов, и поэтому смысл тирады Билла до них абсолютно не дошел.

Звук. Слабый, как шелест чуть потревоженного песка. Движение воздуха – вернее, намек на его движение. И все.

Мне стало жутко. Я машинально облизнул вмиг высохшие губы.

Страх, сковывающий и беспричинный.

На лице поднимающегося Билла были следы тех же чувств.

Сзади – тихие шаги. Менее цивилизованные арабы организованно пятились от двери.

Но разве современный, просвещенный европеец будет действовать под влиянием подобного страха? Он припишет его нервам, усталости, юнговским архетипам и прочим вещам.

Билл мужественно потянул на себя дверь, закричав через плечо:

– Фонари ближе!

Его поняли, но повиновались очень неохотно. Тем временем тяжелые, толстые створки коекак поддались билловым усилиям.

Когда я – вторым – шагнул в склеп, мне показалось, что я брежу. Или, вернее, мои ночные кошмары не кончились, и я смотрю их до сих пор. Это подземелье было точнейшей копией подземелья из моего сна – только саркофаг был не открыт, а полуоткрыт. Билл уже стоял рядом с ним, заглядывал внутрь. Морда – растерянная:

– Мумии нет.

– Ложное захоронение, – это уже я демонстрировал свою образованность. Билл уничтожающе глянул на меня. Мрачно, коротко вздохнул. Но несколько утешился, поводив лучом фонаря по разрисованным стенам.

Я стоял спокойно, даже заставлял себя в меру любознательно оглядываться. Было страшное, отвратительное ощущение – меня рассматривают чьито внимательные, жесткие глаза. И запах пыли… в нем было что-то неприятное, стрессовое.