Толпа ликовала, зеваки дрожали от нетерпения, желая поскорей увидеть, как будут мучить проклятого изменника.

Городские стражники сошли вниз и заняли свои места в оцеплении, которое удерживало наиболее рьяных горожан. Палач остался один на один с жертвой.

Он был мастером своего дела. Получая невыразимое удовольствие от того, что вытворял с осужденными, он умел не только сделать пытку наиболее мучительной и изощренной, но и ловко управлял настроениями толпы.

Казалось, он не обращал ни малейшего внимания на публику, но, как великий лицедей, улавливал чувства зрителей, безошибочно угадывая, когда нужно дать передохнуть жертве, чтобы представление не закончилось слишком быстро, когда пора пустить кровь, а когда надо начать переламывать кости. И сейчас он заставлял Эримиора то истошно вопить, то впадать в беспамятство, а толпа, все более распаляясь, подхватывала крики несчастного, словно многоголосый хор, который вторит запевале.

Казнь началась с бичевания, легкого, вполсилы, но обжигающий конец хлыста оставлял яркие и глубокие следы на коже жертвы. Затем палач сделал небольшие разрезы на его лице, кистях и ступнях и более глубокие — на боках, груди и спине.

Когда затуманившиеся от жгучей боли глаза несчастного снова прояснились, в ход пошли раскаленные щипцы, и в воздухе повисла вонь горящей плоти. Потом снова последовало бичевание, но на этот раз в хлыст были воткнуты острые колючки, раздиравшие тело в клочья. В раны палач старательно втер соль и перец и тут же, снова взявшись за щипцы, начал медленно, по суставам, отделять пальцы рук и ног.

Превратив тело жертвы в сплошную рану и не оставив ни одной целой кости, мучитель принялся за лицо. Палач старательно и неторопливо вырезал и раскладывал лоскуты кожи, затем аккуратно выдавил глаза и искромсал шею, не затронув, однако, голосовые связки, чтобы Эримиор мог кричать. И каждый нечеловеческий вопль возбужденная толпа встречала восторженным визгом.