Что ж, может быть пращуры-кочевники действительно легко понимали бы нас, как вот понимают не столь древние, но столь же мудрые предки:

"Есть упоение в бою

И бездны мрачной на краю,

И в разъяренном океане,

Средь грозных волн и бурной тьмы,

И в аравийском урагане,

И в дуновении чумы!

Всё, всё, что гибелью грозит,

Для сердца смертного таит

Неизъяснимы наслажденья

Бессмертья, может быть, залог!

И счастлив тот, кто средь волненья

Их обретать и ведать мог".

Эти строки принадлежат тому, кто с одинаковой страстью отдавался поэзии и женщинам, странствиям и дуэлям.

Иногда Зов особенно властен, невыносим. Он резонирует в тех, кто мучительно ищет выхода из череды серых будней. "Странствия влекут не только отважных одиночек, не только искателей приключений. Человек устает от города, от его шума и суеты, от напряженного ритма городской жизни" (В.Волович). Как же быть? Ответ на этот вопрос есть давно, но пока он где-то в подсознании, откуда он волнует нас ненавязчиво, не называя себя до поры, как, к примеру, в "Бригантине" Когана:

Надоело говорить и спорить,

И любить усталые глаза...

В флибустьерском дальнем синем море

Бригантина поднимает паруса..."

Но вот, наконец, муки исканий разрешаются столь желанной капитуляцией Зову, которую по недоразумению иль по недомыслию считают слабостью, но которая есть плод неистовой борьбы и победы над собой, над предрассудками, молвой:

"В один ненастный день в тоске нечеловечьей,

Не вынеся тягот, под скрежет якорей,

Мы всходим на корабль и происходит встреча

Безмерности мечты с предельностью морей..."

(Ш.Бодлер)

Быть может, что-то подобное такой ситуации имеет в виду Н.Иофан, которая пишет, что "при определенных формах существования отдельным представителям человечества присуще стремление к новому, неизвестному.