Все оторопело смотрели на него. «Эх и важный же господин!» – доносилось из-за столиков. Мне сделалось досадно. Почему эти негодяи считают важной персоной моего дворецкого, а не меня?! И тогда со всей возможной надменностью я произнес (до сих пор за это стыдно):

– Пошел прочь, хам! Не видишь – я беседую. Поди и доложи госпожам баронессам, что я прибуду к отъезду. Все ясно?

По столикам прокатился ожидаемый шепот: «А юнец еще важнее! Кто бы мог подумать?!» Дворецкий побагровел от унижения. Я побагровел также – от смущения, ведь до сей поры я разговаривал с ним почтительно и обращался исключительно на вы. К тому же дворецкий был как минимум втрое старше меня.

– Будет исполнено, господин барон! – прошипел дворецкий, исчезая. Если бы он мог, он растерзал бы меня на части.

Из-за стола поднялся Михаэль.

– Господин барон, – сказал он, – простите нам нашу оплошность. Видите ли, – он прокашлялся, -

высокопоставленные персоны вроде вас редко захаживают сюда – в этом ваш слуга прав.

– Зато придурков всяких здесь больше, чем надо, – сказал смуглый егерь, хотел добавить что-то еще, но умолк, придавленный тяжелым взглядом Михаэля.

– В общем, – сказал Михаэль, – примите наши

извинения и, если это не составит вам труда, соблаговолите выпить с нами глинтвейну.

Егеря с недоумением уставились на своего вожака, но тот, нимало не смутясь, развязал свой поясной кошель, достал оттуда два золотых, щелчком пальцев подозвал целовальника и заказал:

– Глинтвейну! Самого лучшего! Да пошевеливайся! Господин барон спешит.

– Позвольте, – сказал я, – я расплачусь. Мне кажется, вы отдали последние…

– Не стоит, господин барон, – сказал он. – На этой территории позвольте мне считать вас своим гостем.

Вскорости принесли глинтвейн, и, сделав несколько глотков этой терпкой, чуть сладкой жидкости, я почувствовал себя тепло, благостно и уютно. «Какие, – думалось мне, – все же благородные и замечательные люди эти егеря!» Захотелось сделать им что-нибудь хорошее. И неожиданно для себя я выпалил: