А вот насчет того, что нынешнюю ночь я проведу в одиночестве, он ошибся. Правда, не в том смысле, который он подразумевал. Произошло это так

— я вовсе не уснула без задних ног, как ожидала, а задремала вполглаза. Что-то мешало мне, как гвоздь в башмаке или колючка в перине. Наконец, не выходя из полусна, я сообразила, что меня тревожит. Вовсе не интерес Гейрреда Тальви к Скьольдам. Мало ли! Есть, говорят, оригиналы, которые изучают змей. Или хищных птиц. Или вулканы. Почему бы и Скьольдам не оказаться в том же ряду? Но он как-то странно встрепенулся, когда речь зашла о гибели моих родителей. О которой он, безусловно, знал и раньше. Но тут он как будто узнал что-то новое. И очень важное.

Тут я обнаружила, что, ударившись в размышления, уже не сплю, — это во-первых, а во— вторых, услышала за дверью детский плач.

Чем хороша тюрьма — там подобные вещи не волнуют… Чертыхнувшись, я вылезла из постели и чуть приоткрыла дверь. Было темно, но я сумела разглядеть, как давешняя служанка тащит по коридору маленькую девочку, одновременно пытаясь заткнуть ей рот — не слишком преуспевая.

— В чем дело?

Служанка и девочка разом повернулись ко мне. Тут я почему-то вспомнила имя женщины — Сигрид, и была она — Господи, спаси и помилуй! — моей ровесницей.

— Что стряслось, Сигрид?

Она сморщилась в явной неуверенности, стоит ли мне отвечать. Разумеется, она знала, кто я.

— Это — моя дочь… — промямлила она. Девочка тем временем перестала реветь и уставилась на меня. Ей было лет шесть. В противоположность матери — темной масти. Кудрявые волосы стянуты в две косички, перевязанные выцветшими тряпицами, в круглых чернильных глазах любопытство высушило слезы. Это ж какие цыгане или южане здесь проезжали?