Суда, как такового, не было. Все свершилось очень быстро и без моего участия. Меня все время держали в каземате. Спасибо, хоть не пытали. Думаю, из сочувствия. Я в некотором смысле была достопримечательностью нашего города. А следовательно, его гордостью. Так же, как дедушка Скьольд, не к ночи будь помянут. Впрочем, сочувствие ни в коей мере не помешало судьям отправить меня на плаху. Ничего иного я и не ждала. Люди есть люди.

Казнь была назначена на день святой Урсулы Скельской. Утром. А накануне вечером пришел священник — исповедать меня. Новичок-дилетант мог бы предположить, что я долбанула патера по голове, натянула его сутану и удрала. Тюремщики новичками не были и держали меня прикованной к стене. Поэтому, освободившись от отягчавших мою молодую душу многочисленных грехов, я могла проводить оставленную мне ночь в приятных и полезных размышлениях о преимуществе одного рода казни над другим. И молила Господа нашего, чтоб рука мастера не дрогнула и топор был наточен как следует. О том, что будет после того, как топор завершит свое дело, я как-то не думала. Говорят, равнодушие к загробной жизни — наша семейная черта. Не знаю, я слишком рано осталась без семьи.

Под утро я все же задремала, и мне ничего не снилось.

Но выспаться мне не дали. На рассвете дверь каземата с пронзительным визгом отворилась. Я проснулась до того, как ее отперли, но не открывала глаз, пока стражники не принялись меня расталкивать. Нарочно.

Надо же доставить людям удовольствие после рассказать женам и деткам, как «эта бесстыдница нагло дрыхла перед самой казнью. Вот совесть-то — ничем не прошибешь! «. И жены будут креститься, и детишки распускать губы, и в головы им будут приходить всякие незаконопослушные мысли.

Явившийся со стражей кузнец расклепал на мне цепь, но руки мне тут же связали. Хорошо связали. Профессионально. Скрутили локти за спиной в лучшем виде. И не веревкой, а сыромятным ремнем. И повели на Ратушную площадь.