Еще немного, и он совсем забылся бы в своем бешенстве, упился бы этой кровью, перейдя черту, но вот голод ослабел, и, еще не совсем изживший возбуждение, он отвалился от Жизели и медленно обвел взглядом комнату, пропитываясь похоронным настроением, создаваемым свечами, обитыми черным бархатом стульями, ветхими от древности гобеленами и высокими окнами с закрытыми чугунными ставнями. Под боком у него жалобно вздохнула Жизель, и, вдруг вспомнив, что это живое существо, а не просто источник пищи, он почувствовал раскаяние: вот, набросился на нее, как зверь. Он не только гордился своей терпимостью к смертным, тем, что позволял себе смотреть на них не просто как на быдло, но даже испытывал особую нежность к Жизели — странную смесь отцовских чувств, мужского влечения и романтической влюбленности, и сейчас понимал: только что он проявил к ней то самое презрение и равнодушие, которые так порицал в споре с госпожой Долорес.

Он перевернулся на бок и встретил взгляд ее светло-серых глаз, серьезно изучающих его. Она так и не проронила ни звука. По холмику ее правой груди растеклась кровь. Когда он прикоснулся, чтобы вытереть ее, Жизель задрожала.

— Я думала, это будет посвящением, — сказала она. — Ты все пил и пил, не давал мне пощады.

— Прости, я тебя напугал.

— Мне не было страшно.

Она провела пальцами по тому месту на груди, с которого он стер кровь, посмотрела, что осталось на кончиках пальцев.

— Почему ты медлишь с моим посвящением? Ведь ты знаешь, как я его жду.

— Боюсь тебя потерять.

— Может быть, наоборот, я останусь твоей навеки.

— А вдруг нет?

Она приподнялась, опершись на локоть.

— Ты уже знаешь? Я не пройду посвящение?