— На меня никто не влияет, — вспылил Бехайм. — Изволите доказательств — буду рад их представить.

Лицо госпожи Долорес на миг исказил гнев, который сменило изумление.

— Дерзость порой забавна, — процедила она. — Но берегитесь — она не всегда будет встречена столь благосклонно.

Ее глаза, устремленные на Бехайма и раскрывшиеся чуть шире, слегка потемнели, в них прибавилось блеска; казалось, они одновременно затаили угрозу и обещали страстные ласки. По его плечам пробежала дрожь, и он вдруг как будто стал маленьким, ослабел, словно съежился под неодобрительными взглядами огромной толпы, но ему было понятно — это не что иное, как действие пристального взгляда госпожи Долорес. В нем читался весь груз прожитых ею лет — согласно молве, двухсот девяноста — и грозный запас накопленной силы. Он был беспомощен перед ней, как загипнотизированная змеей птица, которую ужасает и в то же время притягивает уготованная ей судьба. Казалось, лицо ее и все тело изломались, будто отраженные в воде, да и сама бальная зала словно искривилась, темные пространства разрослись, пламя свечей заколыхалось мигающими огненными кинжалами, все вокруг приняло очертания бредовой грезы — меж групп рослых изящных привидений, словно вышедших из какого-то видения Эль Греко, уходили вдаль призрачные коридоры. И вдруг кошмар рассеялся так же быстро, как перед тем пришел, он растворился бесследно, предоставив его самому себе, как ребенка, проснувшегося среди ночи и обнаружившего, что сбросил на пол одеяла, под которыми было так жарко, отчего и приснился дурной сон.

— В своем сценарии вы упускаете из виду ту печать страсти, которой отмечена наша природа, потребность владеть и властвовать, — продолжила госпожа Долорес как ни в чем не бывало.

Бехайму, не успевшему еще окончательно прийти в себя, не сразу удалось привести в порядок мысли, но надменное выражение лица госпожи Долорес подстегнуло его и помогло обрести твердую почву под ногами.