Но, впрочем, кто же, находясь в здравом уме и в недоброй памяти, на такой призыв откликнется? Кто к нему, к монстру кровожадному прямо в логово сунется? Кто в обитель зла на свою беду проникнуть попытается? Кто рискнёт своим здоровьем, ради того, чтобы живого лектэра увидеть? Кто хочет оказаться слабым звеном? Никто. Дураков таких нету. Среди врагов. Они и не суются. Только срут иногда на коврике перед дверьми. А во внутрь — ни шагу. Ни-ни.

Враги не заходят, ну а от друзей на кой такой свой дом запирать? Незачем. Логично? Нет?

Виктор считал себя другом всех своих друзей. Вошёл смело. Перепрыгнул через растяжку и — по коридорчику…

Хозяина нашёл за работой.

И ничего в том удивительного не было, что Владимир Батькович Сорокин в этот вполне ещё урочный час горбатился за своим знаменитым столом из морённого белорусского бука. Где ещё ему, великому и ужасному, быть, как не за этим своим огромадным станком?

Кстати, на этот самый бук он в своё время возлагал большие, имеющие какую-то мистическую природу, надежды. Похоже, что именно питаемый такими надеждами, зело на радостях при обмывании стола надравшись, он и кричал в открытое окно на всю ивановскую да вдоль по питерской, вводя в испуг-замешательство случайных прохожих: «У меня есть хер, у меня есть бук, и на кой мне хер теперь ваш букхер!»

Вот за этим столом с тех пор и шаманит. Трудится. Очищает, аки Геракл, конюшни русской литературы от дурманящего приторного елея. Приводящим в чувство зловонием. И сейчас вон во всю строчит. В полной тишине. Пахарь-работяга. Буковку за буковкой. Буковку за буковкой. Буковки… Одни только буковки. Одни буковки, только буковки и ничего, кроме буковок. Молча.

И только видно, как грива поседевшая пенится над жидко-кристальным монитором. Так увлечён, что даже шагов не слышит, — весь в процессе. Виктору аж по-хорошему завидно стало.

Привыкнув к сумраку кабинета, он вежливо-вежливо (сам не переносит, когда от работы отвлекают) постучал спартаковской морзянкой по дверному косяку. И громко пожелал: