Желудев этот был простужен, глаза у него слезили. К тому же, нос его опух не только от болезни, но и пробился жилками, выдававшими изрядную любовь к горячительному. Он постоял перед начальством, чуть покачиваясь, и стал вдруг говорить сильным, уверенным, басовитым голосом, от которого и в церкви не отказались бы.

– Так что, господа товарищи, мне начальник рассказал, какая у вас система... И почему вы сюда прибыли. Сейчас подумаю, что вам сказать.

– Думай быстрее, – поторопил его Рыжов, он-то видел, что этот пьяница решил с них, если повезет, стаканчик заполучить, но уже решил, что ничего у Желудя не выйдет. – А если ничего не придумаешь, придется тебе, гражданин, с нами отправляться, в даль несустветную, для тебя, может оказаться, и погибельную.

– Как же я без телеграфиста? – начал было начальник станции, но Рыжов только посмотрел на него, и тот выскочил за дверь комнатухи, даже слышать не хотел, что бы им Желудев ни наплел о декабрьском литерном.

– Я же у аппарата сижу, почитай, всегда, так что, знаю все с чужих слов, – Желудев присел на стул у стеночки, сложил руки на коленях. – Но знаю, что ящики эти стали из вагонов выносить под ружьями. Мужиков не пускали, все солдатики... То есть, белые делали. Офицер у них был, поручик, несмелый такой, все зачем-то про Уфу говорил, жил он там что ли?..

– Поручик этот у них главным был? – спросил Рыжов.

– Нет, какой там поручик... У них был свой, есаул Каблуков, он, когда они тут застряли, чуть паровозную бригаду не расстрелял, все орал, что они большевики, раз эшелон этот опрокинули. Но потом выяснилось, что поездные не виноваты, они за рельсы не отвечают, и Каблуков никого расстреливать не стал. А вот поручика почему-то, сказывают, кончил, когда они верт на десять от Татарской отъехали.