Вот и сейчас, оборвав смех, Жорка вцепился в рукав Александрова мертвой хваткой и озабоченно зашептал:
— Просто здорово, что ты пришел, Коля. У меня там в комнате, совершенно случайно естественно, две та-а-акие девчонки!.. Принес что-нибудь?
Как всегда, стоило Жорке перейти на подобные серьезные темы, еврейский акцент пропадал бесследно.
— Проходи, раздевайся. Сейчас я тебя дамам представлю. Вот только попробуй мне отвертеться! — Привстав на цыпочки, Конькевич потряс своим костлявым кулачком под носом улыбавшегося Александрова, после чего шустро развернулся и попытался проскочить в комнату, однако капитан поймал его за растянутый до предела самовязаный свитер:
— Постой, Георгий, я по делу. Монетку тут одну тебе принес, — и тут же добавил, заметив какой-то специфический, по-кошачьи хищный огонек в глазах коллекционера, появлявшийся лишь в случаях, подобных сегодняшнему: — Показать, только показать, не облизывайся.
Жорка тем временем разительно переменился, как и всегда, когда речь заходила о монетах.
— Ну-ка, ну-ка. — Он чуть ли не волоком протащил Николая в кухню, где было устроено некое подобие лаборатории.
Здесь коллекционер чистил и реставрировал монеты, занимался проявкой пленки и печатью фотографий, а также массой иных дел, среди которых приготовление пищи обычно оказывалось далеко не на первом месте.
Конькевич проворно зажег настольную лампу, расстелил под ней фланелевую салфетку, вынул из ящика стола древнюю мощную лупу в потертой латунной оправе, саму по себе антиквариат, походя смахнув туда стопку свежеотпечатанных фотографий, как заметил Николай, весьма непристойного содержания, и уселся на табурете, по-детски зажав сцепленные ладони между колен.