— Княжич! — Вид у Годилы был какой-то серый и сумрачный, совсем не подходящий этому солнечному, теплому, голубому и зеленому утру месяца ладича

— Ты откуда? — Зимобор удивленно нахмурился, только сейчас сообразив, что Годиле тут быть вовсе не полагается.

— Так из Смоленска! День и ночь плыли без оглядки. Ветра не было — гребли, только сменялись, так на дне в ладье и прикорнули чуть-чуть, и то сон не идет. Князь Велебор-то... вчера в ночь...

— Что?

— Так... помер.

— Как?

Зимобор хмурился и безотчетно расчесывал пятерней густые растрепанные кудри, пытаясь отодвинуть их со лба, но они опять падали на глаза. То, что он услышал, не укладывалось в голове, было слишком неожиданно, слишком страшно и потому недостоверно.

— С вечера вроде ничего был... как всегда, — докладывал Годила, сам смущенный вестью, которую принес, и отводил глаза. — А утром пришли будить — не просыпается. Волхвы говорят, хорошая смерть, легкая. И княгиня тоже...

— Что — княгиня тоже? — У Зимобора мелькнула дикая мысль, что княгиня Дубравка умерла заодно с мужем.

— Тоже так говорит. Добрая смерть.

Князь давно был нездоров: уже несколько лет у него болело сердце, и за две последние зимы он заметно ослабел. Но весной, когда самое тяжелое время, наконец, осталось позади, все воспрянули духом, и сам князь надеялся, что теперь снова окрепнет. Он ведь еще совсем не стар — ему исполнилось пятьдесят два года. И вдруг...

Вокруг них уже собрался народ: кмети и местные переглядывались, шепотом передавали друг другу новость, вокруг слышались недоверчивые и горестные восклицания. Князь Велебор был справедлив и дружелюбен и как мог, помогал самым бедным во время голодных зим. Но вот его не стало, и люди как-то по новому взглянули в побледневшее лицо его старшего сына. Вся тяжесть ответственности за племя смоленских кривичей невидимо переползала на него, а он был еще совсем не готов ее принять.