Чем бы ни была зеленоватая жидкость в пробирках, но производимый эффект был на лицо. Подопытные натурально сходили с ума: в течение трёх минут с момента введения препарата они по большей части начинали вести себя так, как если бы их обуревали галлюцинации. Носились по клетке без видимых причин, выли и рычали, то вдруг забивались в угол, или же их тошнило. Штейфер, видимо, уже уловивший какую-то систему во всём происходящем, был, мягко говоря, воодушевлён. Когда я приносил очередную стопку отчётов о безумствах его подопытных, он хватал их с такой жадностью, что казалось, будто от этих результатов зависело, состоится ли открытие, скажем, формулы бессмертия или, на худой конец, всеобщего счастья.

Я же не видел ничего любопытного в одуревших зверьках, разбивающих себе головы о клетки. До тех пор пока короткая беседа с самим Штейфером не заставила меня посмотреть на эксперименты совсем другими глазами. Беседа состоялась месяца через два после того, как меня перевели на работу в злополучную лабораторию. Поздним вечером Штейфер вызвал меня к себе, оторвав от клетки с жалобно мычащей неотимской лошадью. Профессор вопреки обыкновению не прохаживался по кабинету, а стоял у зеркала, пристально вглядываясь в своё отражение. Интересно, нравилось ли ему, что он видел? Классическая внешность учёного. До смешного киношный образ, не изменившийся за сотни лет: очки, бородка, жиденькие седые волосы, неизменный свитер и галстук. Не переставая смотреться, он быстро заговорил. Сказал, что ему нравится то, как я работаю, что за время, проведённое мной в лаборатории я успел себя проявить, не дал поводов усомниться, зарекомендовал со всех сторон, и так далее, и так далее… И даже характеристики с предыдущих мест работы подтверждают, что я человек грамотный и надёжный.