Первое, что она услышала, когда проснулась, это обиженный обвиняющий голос мамы. Слов она не различила, но и так было понятно, что родители ссорятся. В тринадцать с половиной лет — не девушка и не девочка, Миа чувствовала все острее, чем взрослые, понимала иногда больше, чем они, но еще не знала о том, что в мире есть что-то невозможное, и каждый встречный будет очень стараться убедить ее в этом. Обычно девочка выступала парламентером мира между ссорящимися родителями, но видела, что они чаще притворяются, что помирились, чем мирятся на самом деле. Притворяются ради нее. И от этого становилось еще печальнее, как будто они не доверяли ей правду, как будто считали, что не сможет их понять. И, похоже, ссоры родителям даже нравились, и ее попытки все решить миром воспринимали как настоящую помеху.

Поэтому единственное, что оставалось Миа — это позавтракать, собрать свои вещи и отправиться в школу. Девочка надеялась, что занятия отвлекут ее от мыслей о родителях. Так было всегда — математические задачи неизменно обладали очевидным и правильным решением, и когда цифры выстраивались в ряд, возникала надежда, что в мире есть хоть что-то определенное.

Но в этот день и в школе все пошло наперекосяк. Она забежала в класс перед самым звонком, уселась за парту, быстро разложила учебники и оглянулась по сторонам, чтобы кивком поздороваться со своими подругами. И тут у Миа возникло странное и неприятное ощущение, что она вдруг сделалась прозрачной. Ни одна из подруг ни то что не кивнула ей в ответ — она видела, как они намеренно отводили глаза, и лица их при этом становились холодными и надменными. У Миа все опустилось. Она любила своих друзей, или тех, кого называла друзьями, и, конечно же, ей было больно, когда ее игнорировали, тем более, без видимых на то причин. И снова, снова никто не хотел доверить ей правду.

Девочка догадалась, в чем дело только на перемене — все продолжали делать вид, что ее не замечают, но громко и возбужденно обсуждали одно событие, которое, как оказалось, имело к Миа прямое отношение.