Так, что с Анархистом? Лежит, мычит. Глаза — я никогда таких не видел! Белые, как у собаки, а посередине черные. Кожа порозовела, и зубы светлые, близко посаженные, целых штук десять, страх, в общем. Ну ничего, щас мы тебя. Бааска, братан, схватил его за руку, пульс ищет. Затих, а потом возьми и ка-ак цапни Гладкого за палец! Хорошо хоть, зубов нет, так бы попортил банкет дэпэшным, если его только к столу в течение минут десяти не подать, пока он нормальным не успел стать.
— Бааска! Ты чего творишь?! Нельзя нам самим, обратно в гроб же загонят, ты сдурел?
— Эхм, грр-р, бвааау!
— Ну и что, что горячий? Соберись, я же терплю, ты тоже терпи!
Взял Гладкого за руку. О, Дарио Ардженто тебя побери, какой же он горячий! Кровь внутри пульсирует, сладкая, горячая! Еле удержался. Инстинкты страшная вещь, надо сходить к Тутору с Залога, нервы подлечить, те, что остались в спине и правой руке, совсем берега теряю.
Хватаем с Бааской Гладкого, тащим наверх. Тащим долго, аккуратно, чтобы не попортить трофей наш драгоценный. Старый там, увидал нас, оторвал лоскуток кожи с груди. Верный призрак, нервничает.
Кричу:
— Старый! Он живой, Гладкий-то этот, веришь, нет?
— Да нуу-у? А ушко где потерял, Васенька?
— Да к-к-ореш т-твой… Сказал и застыл.
Не поня-аал. Это Бааска сказанул?
Поворачиваю голову. Стоит как столп с поднятой рукой, который на площади у ДэПэ.
Я похолодел в минуса. У Бааски из дыры на месте уха стекала струйка крови. Красной.
— Мать, в кач-чель ее туд-ды, — произнес Бааска и сел на остывшую в последний раз пять лет назад трубу.
Глава 3.Старый поднял нездоровый кипиш уже через полчаса. С Бааской действительно стало что-то происходить: первым делом вырос ужасного розового цвета язык. Зло начинается с языка, воистину. Потом впал в буйство — начал сидеть и глупо, страшно так улыбаться.