В руках полковника находилась красивая, вне всякого сомнения – очень дорогая, отлично сохранившаяся, хоть и явно повидавшая на своем долгом веку пыль сотен дорог изящная мужская трость из полированного, покрытого лаком темного дерева, с металлическим наконечником внизу и резной, соединенной с тростью широким кольцом с фигурной гравировкой, Т-образной рукояткой из самой что ни на есть настоящей слоновой кости.
– Тоже не слабо, – присвистнул Охотник. – Красивая палочка. У меня нет слов, Никитич. Одни междометия.
– Я был уверен, что тебе понравится, – прищурился полковник, передавая трость невольно залюбовавшемуся этим произведением искусства Ярославу. – Обрати внимание на год изготовления и личный вензель мастера. Вон там, на кольце. Йан ван Гольм, Амстердам, тысяча восемьсот восемьдесят восьмой год. Этой трости пятьдясят семь лет, а глянь-ка, выглядит почти как новая. Я обнаружил только одну царапину, в самом низу, возле наконечника.
– Видать, берег ее бывший хозяин, – пристально посмотрев в пепельно-серые глаза командира, заметил Охотник.
– А теперь ты пользуйся, – Шелестов, вроде как соглашаясь, кивнул, старательно делая вид, что не понял главный смысл произнесенной Ярославом реплики. – Согласись, сия изящная игрушка куда удобнее в руке, функциональнее… да и просто приятней глазу, чем тяжелый и уродливый казенный костыль, которым тебя облагодетельствовали чешские эскулапы.
– Функциональнее, говоришь? Знаешь, Никитич, в юности я, как и многие пацаны, любил на досуге почитывать книжонки. Все больше исторические, с приключениями. И, если мне не изменяет память, обычный на вид посох странствующего монаха или трость хромого калеки по определению могут скрывать только одну тайну.