— Да, теперь вижу, что она не подавилась черствым печеньем, — говорю я. Судя по всему, ее и не застрелили.

Тшабалала резко выдыхает сквозь стиснутые зубы и косится на дверь. Она постукивает по фотографии пальцем и говорит:

— Здесь не обычная кража! Семьдесят шесть ножевых ран! Судя по всему, ей кто-то мстил.

— У нее что-нибудь пропало?

— Мы попросили ее экономку внимательно все осмотреть… Она до сих пор в шоке. За что? Может, хочешь мне что-то сказать?

— Телевизор на месте? DVD-плеер? Украшения?

— Кольцо мы нашли у тебя в кармане, — ухмыляется инспектор Тшабалала.

— Я ее не убивала, — говорю я.

Она тянет паузу. Девяносто семь аллигаторов, девяносто девять, сто двадцать восемь…

— Не забывай, Зинзи, мы прекрасно знаем, на что ты способна, — говорит она наконец. Я ерзаю на дрянном пластмассовом стуле серого цвета. Сколько раз я уже слышала одно и то же — оскомину набило! Она перешла в нападение — значит, у нее абсолютно ничего нет.

— Инспектор, это противоречит конституции!

— Побереги болтовню для правозащитников, любителей зоолюдей.

— Скорее для Общества защиты прав животных.

— Что?

— Я имею в виду защитников прав животных. Собак, ездовых лошадей, кошек, лабораторных крыс. Есть еще принципиальные противники кастрации. Надеюсь, инспектор, вы просто не подумали. За расистские высказывания можно здорово поплатиться… Выговор в личном деле…

— Я только напомнила, что тебе уже случалось убивать.

— Мне дали срок не за убийство, а за соучастие в убийстве.

— Существо у тебя на спине говорит иначе.

— Он Ленивец.

— Он — твой грех. Знаешь, скольких людей я застрелила за одиннадцать лет службы в полиции?

— Если угадаю, что мне будет? Наградят медалью?