Каспар кивнул и направил лошадь между двумя рядами самодельных палаток по покрытой изморозью, изрезанной колеями дороге, ведущей к городским воротам. Замерзшие, испуганные люди оглядывались на рыцарей, но их невзгоды были слишком велики, чтобы уделять внимание чужакам. Сердце посла болело за этих бедняг, исстрадавшихся за месяцы войны и лишений,– он жалел, что не может по-настоящему помочь им.

Ворота города застонали, открываясь навстречу измотанному отряду, и толпы отчаявшихся людей, подхватив скудные пожитки, которые они ухитрились вынести из своих станиц, поспешили к воротам, в один голос умоляя впустить их.

Коссары в длинных утепленных кителях и зеленых накидках преградили толпе путь секирами и ругательствами. Свирепые на вид люди в бронзовых шлемах, со свисающими до самых плеч усами безжалостно отгоняли плачущих беженцев, и Каспару с трудом удалось перекричать их. Стражники обрекали на холод и голод своих собратьев-земляков, впрочем, Каспар, когда-то бывший командующим армией Императора, прекрасно знал, что они лишь подчиняются приказу, который бы он и сам отдал, чтобы обезопасить город.

Магнус, его мерин с серебристой гривой, шел сквозь стенающую толпу. Внезапно рыдающая женщина вцепилась в плащ посла. Поверх грубого черного платья она носила ветхий шерстяной платок. Женщина протягивала Каспару спеленатого младенца, скороговоркой моля о чем-то – о чем, было понятно и без перевода – на отрывистом кислевском языке.

Каспар покачал головой:

– Нья кислеварин, нья.

Женщина сопротивлялась, не давая коссарам отогнать себя от Каспара, она кричала и старалась сунуть послу ребенка. Когда же ее, наконец, оттащили, Каспар увидел, что ее усилия были напрасны: младенец давно уже умер, тельце его посинело и превратилось в камень.