И приходилось терпеть, опускать глаза к земле, чтобы не видели твоей ненависти. Или поворачиваться и уходить. Чтоб не видели слез... Только раз не удержалась. Это когда управляющий совсем достал. Сказала только: "Погоди, сволочь бледнорожая! Вот вернется Рэд, яйца тебе оторвет! И отрывать будет по одному. Чтоб дольше мучился!.." Как ни странно, помогло. Долго потом к ней не подходил. Тогда-то она и поняла, что ее Рыжего многие боятся всерьез.

Нулину, правда, бояться было вроде бы нечего. Тот всего лишь приносил Руте денег, дарил Мартышке шоколадки да играл с нею. Серьезно играл, незаметно было, чтобы брезговал. За это Рута была ему по гроб обязана, и он на нее частенько поглядывал маслянистыми глазками. Но и только. Воли рукам ни разу не дал. А как она в ту пору переживала! Ведь пришлось бы отвесить по физиономии, если бы полез. Может быть, совсем бы без гроша остались, но представить себя с кем-то, кроме Рэда, она просто не могла.

Ходил Дим-Димыч к ним и позже. Когда Рэд вернулся, а Мартышка замолчала. Как раз усопший папаня появляться начал, отчего все жильцы дома разбежались, словно тараканы по щелям. И опять никто к Шухардиным не заглядывал - лишь старый Барабаш на костылях да ДимДимыч. Рэд, когда напивался, уколоть ее пробовал: "Димка-то не ко мне ходит, это он к тебе прислоняется". Все верно, всегда Нулин к ней был внимателен. Жалел, надо полагать. Или желал. В стенографистки ее как-то приглашал. Хоть и в шутку, но за шуткой этой... Да Рута и сама чувствовала, что привлекает его как женщина. Толстячки частенько похотливы...

Но чувствовала она и то, что за похотливостью Дим-Димыча, за вниманием и шутками его, кроется еще нечто. Нечто другое, холодное и чужое. Женским чутьем ощущала. Впрочем, дело не в одном только женском чутье. Как бы ни уверена была Рута, что сумеет дать Нулину по рукам, от изнасилования она бы вряд ли убереглась.