Когда ей нужно резко отвлечься, Ольга выдумывает какой-нибудь шаблон для мысли-предложения, например – 5 слогов, 7 слогов, 5 слогов, и втискивает в него свою мысль. И тогда – не всегда, конечно, но часто – даже самая страшная мысль становится после трансформации… менее реальной, что ли? Тускнеет, теряет актуальность. Как будто уже не относится к ней.
Вот и сейчас —
МЕРТВОЕ ТЕЛО,ЗАЧЕМ ТЫ ЛЕЖИШЬ В ТЕНИ,МЕШАЯ ЖИВЫМ?Из тьмы разверстого подъезда Ольга вывозит коляску в морозный сумрак двора. Стараясь не смотреть в лицо трупа, носком ботинка она отодвигает его руку с раскрытой ладонью чуть в сторону, чтобы по ней не проехали колеса. В памяти всплывает кадр из древнего, еще черно-белого – хотя и с небольшими вкраплениями красного – фильма.
Да, Эйзенштейн (так, или примерно так звучала фамилия режиссера, если Ольге не изменяет память) ее бы не понял…
Ольга улыбается. Этой своей полушутливой мысли. Новому, пусть и не совсем удачно начавшемуся августовскому дню. Тому, что ребенок все еще продолжает мирно спа…
…сибо еще, что не в лицо!
Ольга резко поворачивается в сторону нападающих, инстинктивно стараясь прикрыть коляску своим телом.
И тогда второй снежок все-таки попадает ей прямо в лицо!
Бросок несильный: откуда у этих молодых, совсем еще сопливых девчонок (теперь Ольга отчетливо видела их всех) взяться силе? Но снежок очень твердый, просто ледышка. Из разбитой губы на подбородок стекает кровь, смешиваясь с непроизвольно брызнувшими из глаз слезами. Слезами боли и обиды, и еще – чуть-чуть – злобы.
Но злоба – не то чувство, которое помогает сохранить душевный покой. Видимо, просто показалось.
Разбитое в кровь лицо – это всегда неприятно. Но сейчас – на промороженном до стерильности воздухе, когда холодный ветер, даже через марлю, множеством мелких иголок впивается в кожу – становится совершенно невыносимо.
Нападающих всего трое. Три девочки-подростка, лет тринадцати от силы. Одеты кое-как. На одной – пальто недетского размера; когда она нагибается, чтобы зачерпнуть очередную пригоршню снега, полы его волочатся по земле. Другая – вообще без лицевой повязки. Все трое явно не избалованы чрезмерной материнской заботой.