Выйдя из машины, Таволгин коротко поклонился зеленокурточным молодцам, ожидая, что парни в ответ щелкнут каблуками. Ничего подобного не произошло. Он был удостоен легких, впрочем, уважительных кивков, беглых полуулыбок, и все снова принялись за дело - тянули кабель, расставляли шатровую палатку, таскали в фургон какую-то аппаратуру.

- Думаете поймать здесь сигналы космических пришельцев? - настраиваясь на небрежный тон старого знакомого, кивнул в их сторону Таволгин.

- Вроде того, только наоборот, - усмехнулся Родион Щадрин. - Ладно, рассказывай. Кто ты теперь?

Таволгин не любил таких подразумевающих ранг и службу вопросов, поэтому ответил привычно:

- Человек, как видишь.

- Хм... - Сощуренный взгляд Щадрина будто взвесил его со всем содержимым. - Вижу. Наблюдаю признаки сидячего образа жизни, книжной анемии и интеллигентной близорукости. Да, время, время... Спорт, надо полагать, забросил?

- А ты?

- Предпочитаю яхту и теннис.

Щадрин повел плечами, как бы проверяя налитость мускулов. Был в этом месте подтекст, был. Время, что и говорить, пошло Щадрину на пользу. В нем мало что осталось от былой гибкости Пружинчика, он заматерел, посолиднел, обрел уверенность крепкого на вид мужчины.

- Яхты не имею, - прочеркивая контраст, сказал Таволгин.

- И зря! Кто же ты все-таки по профессии?

- Историк.

- А-а! В каком году была битва при Саламине и все такое прочее. Ясно, ясно...

Как ни привык. Таволгин к тому, что упоминание об истории сплошь и рядом вызывает такую реакцию легкого пренебрежения, сейчас она его задела. Конечно, другому не навяжешь свою убежденность, что лишь знание и понимание хода истории, то есть опыта всех проб, достижений и ошибок человечества, способно остеречь от глупостей и наметить разумную тактику на будущее. Но уж суд таких, как Родя...

- Да, да, битва при Саламине и все такое прочее, - будто соглашаясь, сказал Таволгин. - А у тебя, - он быстрым взглядом окинул становище, антенны, железки и все такое прочее?