- Неудобно, конечно, получается, - сказал сосед, вновь принимаясь потирать подбородок. - Врываться вот так, без приглашения...

- Да что вы! - запротестовал было я, но сосед меня перебил.

- Видите ли... Лето сейчас, никого нет... Поговорить не с кем. А тут такое! Такое... - Он сглотнул, пригладил волосы, стиснул книгу обеими руками и взволнованно взглянул на меня. - Сын с невесткой в отпуске... К Черному морю подались. Внук, Сережка, в стройотряде. Один я пока. Послезавтра тоже в санаторий двину, и билет уже есть. - Он сделал движение, словно собираясь показать мне билет, и вновь стиснул книгу. - Утром в магазин пройдусь, да в парке погуляю... Телевизор... Ну, и читаю...

Последние слова он проговорил почему-то упавшим голосом, будто читать ему было запрещено. Я невольно посмотрел на свои стеллажи, а сосед продолжал, уставившись в пол и виновато улыбаясь:

- У внука книг много. Читаю... - Он вдруг замолчал, а потом сказал без всякой вроде бы связи с предыдущим: - Воевал. До Венгрии дошел. Связист. В декабре сорок третьего стояли в одном селе за Днепром. Перли фрица, огрызался он, а мы наседали и наседали...

Кажется, начинались фронтовые воспоминания. Я устроился поудобнее, недоумевая в глубине души - что же все-таки привело его ко мне? Потребность высказаться? Одиночество?

Сосед сидел, сгорбившись, упираясь локтями в книгу, опустив подбородок на сжатые кулаки и говорил, по-прежнему глядя в пол:

- Квартировал я в одной хате с военврачом. Госпиталь был в селе, каждый день с передовой везли и везли. Наступление, известное дело... Да... Хозяйка наша молчаливая такая была. День-деньской лежала на кровати в соседней комнате, у окна, и письма перечитывала. Ну, там встанет, покрутится по хозяйству - и снова читать. - Сосед задумался, помолчал немного. - Там у нее на стене рушники бнли развешаны, иконы с бумажными цветами, а над иконами фотография. Парень моих лет, а может, чуть постарше. Сын хозяйкин. Убили его в сорок первом, когда немец на Москву шел.