— Не будь размазней!

Удар грома расколол утреннюю тишину. Майо в изумлении глянул в чистое небо.

— Что за черт? — сказал он.

— Тихо, — скомандовала Линда.

— Похоже на сверхзвуковой самолет.

— Вот оно! — крикнула Линда, указывая на запад. — Видишь?

Один из небоскребов Вест-Сайда удивительным образом сминался, погружаясь сам в себя, словно складной стаканчик, и извергая из своих недр ливень кирпичей и карнизов. Обнажившиеся балки дрожали и гнулись. Мгновением позже они услышали грохот.

— Ох ты, вот так так… — потрясенно прошептал Майо.

— Упадок и Разрушение Имперского Города [так называют Нью-Йорк]. Привыкай. И все же окунись, Джим. Я принесу полотенце.

Она вбежала в дом. Он сбросил шорты и носки, но когда Линда вернулась с огромным купальным полотенцем, Майо все еще стоял на берегу, с несчастным видом пробуя воду ногой.

— Жутко холодно, Линда, — пожаловался он.

— Разве ты не принимал холодный душ, когда был борцом?

— Я? Только горячий. Кипяток.

— Джим, если ты будешь так и стоять столбом, ты никогда не решишься. Посмотри, ты уже дрожать начинаешь. Это что у тебя на поясе, татуировка?

— Что? А, ну да. Это питон, в пять цветов. Он обвился вокруг меня, видишь? — он гордо повернулся, демонстрируя питона со всех сторон. Заполучил его в армии. В Сайгоне, в шестьдесят четвертом. Азиатский питон. Элегантно, а?

— Больно было?

— Вообще-то нет. Кое-кто треплется, что татуировка — это китайская пытка, но это они просто пускают пыль в глаза. Разве что щекотно.

— Ты служил в шестьдесят четвертом году?

— Так точно.

— Сколько тебе было лет тогда?

— Двадцать.

— Значит, сейчас тридцать семь?

— Тридцать шесть, тридцать седьмой.

— То есть, ты поседел раньше времени?

— Надеюсь.

Она внимательно оглядела его.