— Но ведь у тебя нет цветов, — заметила Наташа и невольно посмотрела на подоконник, где стояли амариллисы и лимон. Марина улыбнулась и воткнула сигарету в блюдечко с таким видом, будто давила таракана.

— Еще бы! Мне всегда неуютно у тебя. Да покажи ты мне кактус — я убегу от тебя за тысячу километров! Я ненавижу цветы. Но тогда они мне очень нравились. Я помню их все, особенно пальму в деревянной кадке и огромный ежовый кактус с пятью маленькими отростками — он смахивал на руку толстяка с растопыренными пальцами.

Я много раз брала у Леры отростки от этих цветов, но у меня они либо не приживались, либо росли неважно. А у нее — ну все на загляденье. Я уже сказала, что Лера любила цветы. Она обрушивала на них волны своей любви, и они купались в этих волнах, грелись в них. И мне кажется, они тоже любили ее. И они были, как это ни глупо звучит, похожи на счастливую семью.

Однажды я очень тихо зашла в ее комнату. Лера не слышала, что я пришла. Она стояла у окна, рядом со своей большой бегонией, и тихо напевала:

— Листья моей бегонии смотрят на запад, и у нее прекрасное настроение.

И она гладила свою бегонию по большому глянцевому листу. Представляете?! Гладила ее, как котенка! Тогда я решила, что она сошла с ума, но сейчас-то я понимаю, что это было. Разве вы никогда не гладили по голове своего парня?

Я уронила журнал, который дала мне ее мать, и Лера обернулась и сразу ссутулилась и лицо ее стало пустым. А я вдруг почувствовала себя такой сволочью, какой, наверное, не чувствовал себя ни один ребенок моего возраста. Я была не в стае. И я сказала ей «извини».

У Леры сделалось такое лицо, словно обожаемая бегония спросила у нее, который час. А я повернулась и убежала.

Дома я вытащила из шкафа полбутылки «Коктебеля», налила полную кружку и глотала его — давясь, со слезами. Я хотела забыть Леру. Но не забыла, зато напилась — впервые — и мне стало плохо. А потом вернулась мать, и я получила, наверное, самую большую взбучку в своей жизни.