- Дядя Коля... - сказал сам себе Митька, поглаживая ложку и стараясь не глядеть на раздробленный осколком череп.

- Что? - спросил его кто-то из пацанов поисковиков.

- Сержант Ваганов. Николай. Я его дядя Коля звал. Рябой был, весь в оспинках. Сахаром меня подкармливал. Большие такие кубики, сладкие...

Он тогда быстро - насколько мог - поднялся и ушел по лесной дороге к оживленной трассе, сглатывая душащие слезы. А на утро привез для дяди Коли гроб. Индивидуальный. Обычно кости хороняют в общих...

В тот день он жутко напился и вспоминал, как его ранило тогда в живот. Он потерял сознание, а очнулся уже через несколько дней. В госпитале его никто не искал, а сам - по причине малолетства и тяжелого ранения - до конца войны так в армию больше и не попал.

И однорукий подполковник, не глядя на медаль 'За отвагу', гонял его по всему Севастополю, если Митька появлялся на пороге военкомата.

'Отвагу' пацан получил, когда Сиваш форсировали. Умудрился из оброненной кем-то "снайперки" свалить пулеметный расчет фрицев. Сначала получил три дня нарядов на кухне, а потом и медаль... Правда, уже в госпитале... Потом... Наградные листы медленнее пуль...

Так он и остался здесь, в городе русской славы. Искал своих долго, очень долго. И лишь к концу восьмидесятых выяснил, что его рота попала на Мекензиевых высотах под артобстрел, и он был один из немногих, кто выжил в том аду. Ровно за год до Победы.

И каждый год, он приезжал к мемориалу на Сапун-Горе, выпивал стопку, пьянящей и дурно пахнущей водки, и шел домой, усталый и подавленный.

И так почти полвека. Полвека. Полвека прошло. Пятьдесят лет. Иногда Митька думал - а зачем он столько живет?

А когда внезапно страна кончилась, он стал жить за границей. Паспорт он не хотел менять до последнего, пока не пригрозили, что пенсию давать не будут. Пришлось менять серп и молот на трезубец. Нового паспорта Митька почему-то стыдился.