Я лежу на чем-то мягком, укрытый шерстяным плащом. Ворсинка щекочет нос. Ап-пчхи! Почему мне не больно? Где я?

— Просыпайся уже, пора, скоро выходить!

Громкие шаги по твердому, кто-то приблизился и осторожно трясет меня за плечо. Русские? Он по-русски сказал? Где я? Не открывая глаз, хриплю ставшие такими незнакомыми слова, язык не слушается:

— Не тряси. Где я? Какое сегодня число, сколько времени?

— Эко ты разоспался, аж акцент пропал. Давай, не злись, просыпайся, семь часов скоро. Революцию проспишь. Ну, что смотришь? Сегодня двадцать четвертое октября 1917 года, мы в Петрограде, а ты Иосиф Виссарионович Сталин. Все? Вспомнил? Да просыпайся же ты скорей, скоро выходим! Вставай.

Все-таки, вид у меня, наверно, совсем обалдетый. Чего-чего он сказал? Торможу…Заснул в степи, проснулся в квартире… Давай, реагируй, ждет ведь!

— Встаю… Дай десять минут, умоюсь.

Мужчина, возмущенно махнув рукой, вышел. В жилетке, с бородой — Энгельс!? Тебе все шуточки, идиот!

Опустив ноги на паркет, сел. Диван подо мной дореволюционный, с пуфиками под белым полотняным чехлом, напротив — стол, пианино. Люстра четырехрожковая — электричество, ептить. К буржуям попал? Скорей уж, какая-то интеллигенция, стулья венские, не богато. Вряд ли я здесь кого-либо вспомню, только Ленина узнать смогу. Ленин есть?! Почему меня кто попало будит?!!

На полу стоят сапоги, рядом, на стуле, фланелевые портянки. Или что? Не хватало мне еще пеленки на ногу намотать! Лежал в шерстяных носках, укрытый шинелью. На мне галифе и… гимнастерка? — пуговицы сбоку на шее.

Рывком подошел к окну, выглянул — темно внизу, только под фонарем круг света метра три выхватывает, но ясно, что высоко, этаж пятый-шестой, просто так не уйти.