Наутро Игоряша никак не мог вспомнить, куда он дел лопух с поэзией, поэтому весь день в душе саднил горький осадок непризнанности. «Эх, была бы хоть одна живая душа! — примерно так думал Игоряша.— И веселее, и стихи почитать было бы кому!»

Но живых душ пока не наблюдалось. Если бы Игоряша читал в детстве Даниэля Дефо, он сообразил бы сейчас, что ему не хватает Пятницы. Однако, по правде, не пятниц не хватало ему, а суббот и воскресений. Всю сознательную жизнь Игоряша впитывал, что выходные — для отдыха, будни — для работы. Здесь же были сплошь выходные, и чем это могло кончиться — предсказать было трудно. Обычно по выходным Игоряша не занимался ничем.

День сменялся днем, неделя — неделей. Игоряша кочевал по райской планете и ни в чем не знал сомнений. Ну не завидная ли судьба?

Иной день в Игоряше, заросшем темной шерстью и по ночам ухающем филином, пробуждалась тяга к творчеству. Уже немало лопухов валялось по лесу с ямбическими строками:

но такого рода деятельность чем-то не удовлетворяла Игоряшу, поэтому он несколько раз принимался даже за изобразительные искусства. Он резал осколком камня по стволам выпитых деревьев: изможденные, они уже не вином истекали, а обыкновенным соком — апельсиновым, яблочным, фиговым,— и для Игоряши были непригодны. Как-то взглянул он, косматый и черный, на очередное творение рук своих и ужаснулся: такие рожи из ствола вылазили, такие корявые арабески змеились, что хоть беги и топись сразу же в гиннесовом омуте. И подошел Игоряша к дереву, и срубил его, а лесину, искромсав в щепки, закопал в укромном уголке и больше никогда туда не являлся, даже по надобности близко не подходил — кругаля давал.

Однажды днем Игоряша шел на четвереньках по следу какого-то безобидного зверька. От тела Игоряши струился сильный мускусный запах — предмет его гордости: только так мог пахнуть полновластный хозяин леса, покровитель всех мелких хищных зверьков и гроза всех растительноядных.