Шаартан снова начал любоваться на чёрный алмаз, к которому не прилипало ни одной крупинки белого песка: ветер будто бы сторонился этой вещицы. Стихия боялась? Было чего бояться, святая правда…

— И как потом исказились лица Мудрых, когда я, — Шаартан оскалился, — когда уже Я огласил СВОИ приговор Исфару. Приговор, вынесенный самой магией! Чернь визжала, а Мудрые падали один за другим, не в силах даже постичь пределы моей мощи. И гибли, гибли сотнями и тысячами! Как великолепна была минута моего триумфа! Исфар навсегда запомнил его!

Шаартан продолжил свой путь, не обращая внимания на тучи песка. Ветер начал смолкать, и золотистое облако осело.

Человек взобрался на бархан и только тогда оглянулся назад. На творение рук своих. Над пустыней склонилась одинокая башня, которая некогда венчала Дворец Совета. Вокруг неё можно было увидеть очертания разрушенных дворцов Мудрых, хозяева которых навек упокоились в своих домах, ставших гигантскими усыпальницами. А на тысячи шагов во все стороны растянулись поля, засеянные осколками домов и телами простых горожан, и из накрывшего их песка мелькали кости черни, на которые поминутно падали тени стервятников. Три тысячи лет бедуины заворожено глядели на плывший среди облаков город, в котором правили маги и волшебники. Он был в своём роде символом — символом вечности и необоримости магии. А теперь этот символ поплатился из-за глупости потомков тех, кто его создал. «Вечный» Исфар, некогда называвшийся Городом Тысячи Дворцов, навечно упокоился в песках пустыни. Да, это был каламбур самой справедливости!

— Навечно, — Шаартан осел на песок, схватившись руками за голову. — Я сдержал клятву, сдержал… Но почему мне больно от того, что я знаю, что последний оплот магии больше не будет парить в облаках. Неужели я буду последним? Последним из тех, кто будет помнить, что волшебство и магия всё-таки существуют?