Слева, бесконечными линиями, похожими на нотные линейки, тянулись проволочные заграждения, изредка монотонность линий прерывалась нотными ключами с одной и той же тревожной нотой: — "Запретная зона. Стой! Стреляют". Понятно, никто в Павла стрелять бы не стал, даже если бы он полез за проволоку. Тут и часового-то Павел увидеть не сподобился ни разу за многие годы своих поездок в эти места за грибами. А грибов в здешних лесах бывало навалом! Из-за того, что дорога была разбита до полного безобразия, грибники на колесах сюда не ездили, а для пеших было далековато. От конечной остановки автобуса в военном городке еще топать добрых шесть-семь километров.

Мысли неспешно текли в голове, как черная глубокая колея под переднее колесо велосипеда. И были такими же черными. Да и с чего бы им не быть черными? Жизнь выкинула такой финт, что впору встать на площади в пикет и орать насчёт «развала» и «геноцида»… Особенно в последнее время ему все чаще и чаще вспоминалась миниатюра, под названием "Легенда о Мурзе", которую Павел написал в порыве вдохновения сразу же после пресловутого турнира поэтов. Будто еще тогда заглянул в какое-то искривленное зеркало и увидел будущее. Но реальное будущее оказалось еще искревленнее того, которое он увидел в искривленном зеркале. К тому же постоянно добавлялась унизительная нищета, перемежающаяся с форменным голодом.

Павел не был потомственным работягой, но и субтильным интеллигентом тоже не был, хоть и родился в семье, в которой точно насчитывалось три поколения интеллигентов. Может быть и больше, но предреволюционная жизнь деда с бабкой была покрыта мраком неизвестности. О ней никогда не говорили ни старики, ни родители. Бабка везде говорила и писала, что из крестьян, но при этом в совершенстве владела четырьмя языками, которые и преподавала в школах аж до семидесяти пяти лет. Дед тоже окончил Университет и тоже помалкивал о своём происхождении.