Потом, как водится, миротворца приглашали на подписание "пакта о ненападении", извлекались припасенные на опохмелку поллитровки, распивалась «мировая». Потом миротворца забирала одна из сторон, чтобы отблагодарить за то, что обошлось без кровопролития. Когда миротворец, еле живой, на автопилоте, направлялся к родному дому, его перехватывала другая сторона, чтобы тоже отблагодарить. Отца Павла уважали и те, и другие видимо за то, что он все четыре года войны гнил и мерз в окопах в чине «ваньки-взводного», как он сам любил говорить. А потом еще лет пять после войны работал в лагере военнопленных немцев.

Как-то Павел случайно услышал фразу, брошенную отцом, когда он проспался после очередной миротворческой акции: — Да какие они, на хрен, бендеровцы и власовцы! Тех давно уже расстреляли…

Идиллические отношения с женой были так же редки, как дождливые дни летом. Мать Павла не выносила, когда муж являлся основательно нагруженный «Столичной». Как всякий упившийся интеллектуал, спать он не мог, бесконечно пересказывал свою окопную жизнь и госпитальный отдых. Мать всего этого терпеть не могла, потому как сама провела годы юности на самой передовой, в семнадцать лет уйдя добровольцем на фронт. При появлении в доме мужа в невменяемом состоянии она сбегала к соседке. Лишившись единственного слушателя, отец выскакивал на крыльцо в одних кальсонах и босиком, и над ночным селом раскатывался "командирский глас": — "Тама-ар-ра-а!.." Так звали мать Павла.

Если подобный инцидент случался зимой отец, понятно, простуживался, а никакого лекарства кроме «Столичной» он не признавал. Занятые своими многочисленными проблемами родители пустили воспитание детей на самотек: самая старшая сестра Павла водилась с самой младшей, а Павел с братом были предоставлены самим себе. Единственная их обязанность была — пилить и колоть дрова. Правда, у них обоих сил хватало за воскресение заготовить дров от силы на неделю.