Когда отцветал багульник, приходила очередь лиственничной хвои. Мягкая, нежная, терпко-кислая, она казалась почти такой же вкусной, что и цветы багульника.

Павел отчетливо помнил именно цветы багульника и хвою, но не помнил, чтобы в Сыпчугуре у них были какие-нибудь овощи. Да у них в бараке и подолья-то не было, как в других деревнях, в которых им довелось жить. Не росло ничего в Сыпчугуре на голом песке, а начальство как всегда забыло, что в России картошка и чеснок не везде растут.

За зиму на берегу Оленгуя выстроился длиннющий ряд огромных штабелей бревен. Помня свою жизнь в Курае, как- то после уроков Павел пошел поискать «серы». Наплывы смолы на листвяжных стволах. Если их умело сколупнуть, да потом терпеливо разжевать — доставляет массу удовольствий, при дефиците конфет и полном отсутствии жевательной резинки. В штабелях Павел не нашел ни единого листвяга, зато уже в сумерках столкнулся с Мотькой, воровато пробиравшемся вдоль ряда штабелей. Мотька сгибался под тяжестью куканов с рыбой. Сбросив ношу на траву, он заговорщицки ухватил Павла за рукав:

— Ты никому не говори, ладно?..

— Чего, не говорить?.. — удивился Павел.

— Ну, что я тут закидушки ставлю. Большие пацаны узнают, поснимают все.

— Да ладно, чего бы я им говорил… — протянул Павел, с завистью разглядывая рыбин, каждая — длиной по полметра.

— Ты что, не ловил на закидушку? — спросил Мотька, вытирая руки о штаны.

— Не приходилось. Разве что пескарей на удочку в Усолке…

— Ладно, Пашка, ты мне друг. Давай договоримся: ты мои закидушки не проверяешь, а я — твои. Тут места всем хватит.

— Да какие закидушки?! — раздражаясь, зло проговорил Павел.

— Пошли. Помоги мне рыбу дотащить. Щас, понимаешь, самый ход. Когда бревна в реку спустят, надо будет переждать, пока сплывут.

Павел помог Мотьке дотащить рыбу до дому, и тот в благодарность показал немудреную снасть; толстую леску, метров пять длиной, с огромным крючком и грузилом из крупной дробины.