Содержимое карманов ему нравилось. На его лице читалось чувство глубокого удовлетворения, что вместе с новым пиджаком ему досталось ещё столько полезных вещей. Наконец очередь дошла до бумажника. Пал Палыч внимательно исследовал его содержимое. Все наличные деньги быстро переправил в карманы своих брюк. Долго вертел кредитные карточки, любуюсь переливами голограмм, потом весело подмигнул:

— Красивые! Пин коды не скажешь? А? Жадный что ль?

Толик опять начал краснеть от такой бесцеремонности. Он, конечно, всё понимал, спонсорская помощь, делиться надо, то да сё, но, однако, всему же есть придел! Даже у последней собаки нельзя любимую кость отнимать! Не по понятиям это! Но Пал Палыч уже сложил карточки обратно в бумажник и кинул его Толику.

— Держи, рыжий, нам чужого не надо. Не боись, мы ж не быдло. Мы же с понятиями. Всё, пошли. Время не ждёт. Работать надо. Родине служить.

Который раз за это утро его захлестнул восторг и восхищение новым куратором. Со стороны, наверное, показалось бы странным, что ему стало так безумно, иррационально, по щенячьи, радостно, когда к нему вернулись его карточки. Но это был восторг не от самих карточек. Это был восторг от осознания того, что словно сбылись все его самые тайные и глубокие надежды. В одно мгновение рассеялся туман мучащей его неизвестности, и сосущий где-то под ложечкой предательский холодок, что отнимут последнее, родное, кровное, то, что утащил в непосильных трудах и заботах, растаял без всякого следа.

— Не отнимут! Не отнимут! Всё что рассовал по сусекам, мне оставят! Они понимают! Понимают! — всё ликовало внутри его.

Да, Пал Палыч не обманул его только-только забрезжившие надежды, этим символическим жестом он виртуозно развеял все страхи своего подопечного, навсегда освободив его от неуверенности и отчаянья, вернув стабильность и порядок. Партия была полностью сыграна, никаких недомолвок больше не осталось. От безумной радости Толик полностью поплыл. Пришло время катарсиса.